«Эконс», Александр Абрамов, Мария Чернова, 04.08.2026:
«Черные индейки»: новый взгляд на измерение силы финансовых кризисов
Финансовые кризисы на рынке акций часто понимаются как относительно редкие, разрушительные и малопредсказуемые шоки – «черные лебеди» в концепции Нассима Талеба. Мы же предлагаем иной подход, основанный на исследованиях американского и канадского экономистов Лоуренса Сигеля и Пола Каплана. Они используют иную оптику, рассматривая кризисы как «черных индеек» – протяженные во времени события, длящиеся от спада до полного восстановления.
В таком понимании кризисы перестают быть редкими и внезапными. Напротив, оказывается, что на большинстве фондовых рынков одна или даже несколько «черных индеек» разных «возрастов» присутствуют постоянно и почти незаметно для инвесторов и регуляторов.
Используя этот подход, мы измерили силу финансовых кризисов в зависимости от глубины просадки индексов и длительности их восстановления на 71 фондовом рынке в период с 1969 г. по июнь 2026 г. (1, 2). Полученные результаты показали, что многие крупнейшие кризисы продолжаются десятилетиями и часто так и остаются незавершенными. И во многих случаях такие «черные индейки» оказывают более разрушительное воздействие на капитализацию и благосостояние инвесторов, чем «черные лебеди».
Кризис – это не только падение
В основной массе исследований финансовых кризисов больше внимания уделяется моменту наступления кризиса, а не тому, как восстанавливаются цены финансовых активов после очередного краха и какие факторы способствуют этому процессу. Однако такой подход сводит кризис лишь к стадии падения цен активов, тогда как не менее значимо, насколько быстро стоимость этих активов возвращается к докризисному уровню.
Критерии того, что считать кризисом, самые разные: в одних работах кризисным падением цен считается от 15–25% и более в течение года (1, 2, 3), в других – более глубокое снижение, например, минимум на 50% в течение года или на 50% и более в течение следующих пяти лет. В нашем подходе, следуя методологии Сигеля и Каплана, отправной точкой кризиса принимается снижение фондового индекса на 20% и более относительно предкризисного пика.
Кроме того, мы сравнили кризисы на разных индексах акций – в долларах и в национальных валютах, с дивидендами и без. Это позволило сформировать четыре разных рейтинга силы кризисов в рассматриваемых странах. Также мы проанализировали ключевые факторы, влияющие на способность финансовых рынков к восстановлению.
Оказалось, что многие кризисы предыдущих десятилетий все еще не завершены. При этом высокие дивидендные выплаты лишь частично компенсируют инвесторам слабый рост стоимости акций и ослабление национальных валют. Все это позволяет по-новому взглянуть на влияние финансовых кризисов на капитализацию и доходность инвесторов, а также на проблемы обеспечения долгосрочной финансовой стабильности. […]
Подробности. Фото: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Ирина Рябова, 06.08.2026:
«Глобализация ради устойчивости»: реконфигурация глобальных производственных цепочек
Глобальные цепочки создания стоимости не сокращаются и не «возвращаются домой»: они становятся сложнее и меняют конфигурацию. Более того, торговля через них достигла исторического максимума – несмотря на рост геополитических рисков, деглобализации не происходит, фиксирует ОЭСР.
События последних лет – пандемия, торговые войны, геополитическая напряженность – привели к сбоям в логистике и резким колебаниям цен на энергоносители, сформировав представление о том, что международные производственные сети становятся все более хрупкими и все менее глобальными. Многие ожидали усиления таких процессов, как перенос производств «домой» (решоринг), к политически близким соседям (nearshoring) и союзникам (френдшоринг), – то есть деглобализации.
Однако в докладе о текущих трендах в глобальных цепочках создания добавленной стоимости ОЭСР приходит к противоположному выводу: деглобализации не произошло, глобальные цепочки не сокращаются – но они меняют конфигурацию. Глобальные цепочки создания стоимости (ГЦС) – это международный процесс производства товаров и услуг, в котором разные этапы создания продукта (то есть добавленной стоимости), от идеи до производства и маркетинга, распределены по разным странам. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация)
«Эконс», Ирина Рябова, 07.08.2026:
Парижское соглашение 10 лет спустя: трилемма климатической политики
Спустя десятилетие после принятия Парижского соглашения о противодействии глобальному потеплению вредные выбросы растут, общество недооценивает масштабы рисков, а принимаемые меры запаздывают. Если эти тенденции сохранятся, кризис может стать неуправляемым, считают эксперты ЕЦБ.
Климатические риски на горизонте ближайших 10 лет выходят на первый план: в топ-10 глобальных рисков они занимают первые три места, показал опрос мировых экспертов 2026 г., ежегодно проводимый Всемирным экономическим форумом. Такие риски, как экстремальные погодные явления, утрата биоразнообразия и критические изменения в экосистемах Земли, в течение следующего десятилетия превосходят по значимости доминирующие на краткосрочном горизонте геополитические риски.
Парижское соглашение, принятое в декабре 2015 г., призвано противодействовать климатическим рискам путем сдерживания глобального потепления. Этого предполагается достичь сокращением выбросов парниковых газов в атмосферу и удержанием роста глобальной средней температуры в пределах 1,5–2°C по сравнению с доиндустриальным уровнем. Парижское соглашение – это юридически обязывающий всемирный договор по климату, ратифицированный 194 странами. Однако первая оценка эффективности этого соглашения, представленная в конце 2023 г. ООН, показала, что страны мира «еще не находятся на коллективном пути к достижению цели Парижского соглашения и его долгосрочных целей».
Несмотря на быстрый прогресс в области чистых технологий, глобальные выбросы парниковых газов продолжают расти, хотя и более медленными темпами, а климатические риски усиливаются быстрее, чем ожидалось. Если текущие тенденции сохранятся, климатический кризис может стать неуправляемым, пришли к выводу экономисты ЕЦБ. Они проанализировали, почему, несмотря на растущую угрозу, человечество избегает решительных действий и можно ли изменить кризисную траекторию. […]
Трилемма климатической политики
Мир сталкивается с трилеммой климатической политики – необходимостью одновременно балансировать между тремя взаимосвязанными направлениями, описывают авторы.
Первое – смягчение рисков климатического кризиса: сокращение выбросов, переход на возобновляемые источники энергии, повышение энергоэффективности. Это долгосрочная и дорогостоящая стратегия, эффект от которой проявляется медленно. Второе – адаптация к уже неизбежным последствиям изменения климата: возведение защиты от наводнений, развитие засухоустойчивых культур, модернизация инфраструктуры под новые погодные условия. Третье – восстановление экосистем (лесов, почв), пострадавших от климатических изменений. […]
Макрофинансовые последствия
Трилемма климатической политики имеет три важных последствия для макрофинансовой стабильности. Во-первых, экстремальные погодные явления снижают объем выпуска, ослабляют бюджет и устойчивость государственного долга, негативно влияя на кредитные рейтинги и стоимость заимствований. Это, в свою очередь, ограничивает бюджетные возможности для финансирования мер по смягчению последствий, включая переход к зеленой энергетике.
Во-вторых, растущие убытки, связанные с изменением климата, должны компенсироваться страхованием и другими механизмами распределения рисков для смягчения их экономических и финансовых последствий. Однако, например, в ЕС застраховано лишь около четверти убытков от климатических катастроф. Когда страховое покрытие ограничено или отсутствует, убытки покрываются, как правило, за счет экстренной государственной поддержки, вытесняя ресурсы для долгосрочных климатических программ.
В-третьих, помимо непосредственных затрат на ликвидацию последствий климатических катастроф, государственные бюджеты косвенно страдают из-за сокращения налоговой базы: из-за погодных бедствий падает прибыль предприятий, растет безработица, сокращается потребление.
Все это снижает налоговые поступления. В итоге доходы бюджета снижаются, расходы растут, а кредитоспособность падает (займы дорожают). […]
Подробности. Фото: изображение от wirestock на Magnific, изображение от jcomp на Magnific.
«Эконс», Власта Демьяненко, 11.08.2026:
Спад рождаемости и бум ВВП: новые данные о влиянии старения населения на экономику
За последние три четверти века глобальное снижение рождаемости замедлило рост населения и повысило средний возраст. В 1950 г. общий показатель рождаемости в среднем в мире составлял 3,78 рождения на каждые 100 человек, в 2025 г. – 1,71, более чем вдвое ниже. По прогнозам ООН, во второй половине XXI века мир столкнется с сокращением глобальной численности населения впервые со времен бубонной чумы XIV века. У стран с самыми низкими на сегодня показателями рождаемости – Китая (0,63 на 100 человек), Японии (0,6) и Южной Кореи (0,46) – уже к 2050 г. численность населения сократится на 20–30%, а доля работников в возрасте 45+ достигнет 60% рабочей силы.
Эти демографические тенденции вызывают тревогу у многих экономистов и политиков: распространено мнение, что работники старшего возраста менее продуктивны, менее предприимчивы и менее технологически подкованы, чем молодое поколение. В сочетании с перспективой повышения госрасходов на пенсии и здравоохранение эти опасения подпитывают пессимизм в отношении будущего экономического роста. Так, и МВФ, и ОЭСР прогнозируют замедление экономического роста из-за старения населения.
Однако мировая экономика за последние десятилетия уже пережила резкие демографические изменения. И эти исторические данные демонстрируют, что пессимизм относительно влияния старения и сокращения населения на экономику может оказаться напрасным, показывают в новом исследовании нобелевский лауреат по экономике профессор MIT Дарон Аджемоглу, посвятивший много лет изучению долгосрочного экономического роста, и его соавторы – один из самых авторитетных мировых экспертов по экономике труда профессор MIT Дэвид Аутор, ведущий мировой эксперт в области экономики долголетия профессор Лондонской школы бизнеса Эндрю Скотт и аспирант MIT Килан Бейрн. Свои выводы они основывают на двух источниках данных: 1) глобальных данных за 1950–2020 гг. и 2) данных по 722 комьютинговым зонам США (сommuting zones – это зоны, в пределах которых люди и живут, и совершают ежедневные поездки на работу, например из одного округа в соседний; это понятие часто используется в экономических исследованиях в качестве границ локального рынка труда).
Глобальные данные показали, что по крайней мере на протяжении последних семи десятилетий снижение рождаемости и старение населения приводили к росту ВВП на душу трудоспособного населения. Региональные данные по США дополнили картину, показав, что более низкая рождаемость в прошлом предсказывает более высокий рост заработных плат в будущем.
Величина эффекта оказывается и экономически, и статистически значимой. На глобальных данных снижение рождаемости на 1 процентный пункт связано с увеличением ВВП на одного трудоспособного примерно на 22% через 40 лет и на 29% через 60 лет. Картина на данных по США качественно такая же, только в меньшем масштабе: снижение рождаемости на 1 п.п. связано с ростом реальной почасовой зарплаты на 15% за 60 лет.
При этом существенного влияния более низкого уровня рождаемости на совокупный рост ВВП или на совокупные доходы не обнаружено. Это означает, что увеличение ВВП на душу трудоспособного населения и рост заработной платы достаточны для компенсации любого сокращения населения, заключают авторы. […]
Подробности. Фото: изображение от katemangostar на Magnific.
«Эконс», Павел Вихарев, Сергей Ермаков, 12.08.2026:
Источники долгосрочного роста в России: простая арифметика
За темпами ВВП могут стоять принципиально разные процессы: рост капитала, занятости, эффективности. Ключевая развилка на горизонте десятилетия – не между «низким» и «высоким» ростом, а между экономикой, растущей на временных резервах либо производящей больше при тех же ресурсах.
Экономический рост в прессе часто обсуждают как одно число: «ВВП вырос на 4%» или «экономика упала на 1%». Но за одной и той же цифрой могут стоять принципиально разные процессы. Экономика может расти потому, что больше людей выходит на работу; потому, что бизнес устанавливает больше оборудования; потому, что простаивавшие мощности снова загружаются заказами; или потому, что те же люди и оборудование начинают производить больше благодаря улучшению технологий, качества управления и распределения ресурсов. Последствия этих процессов для долгосрочного роста могут оказаться принципиально разными.
Если рост экономики обеспечен временным всплеском занятости и дозагрузкой уже существующих мощностей (краткосрочный рост), он может быстро упереться в дефицит кадров, оборудования и инфраструктуры. Дальнейшее стимулирование экономики будет сопровождаться ускорением роста цен. Разгон инфляции перечеркнет выгоды от выросших номинальных доходов и создаст угрозу макроэкономической стабильности, что может создать большие издержки для общества.
Рост, вызванный продолжительным ускоренным накоплением капитала в ущерб потреблению или демографическим бумом (экстенсивный долгосрочный рост), экономика сможет поддерживать, только пока факторы производства (капитал и труд) будут расти опережающими темпами. После того как дальнейшее наращивание объема капитала упрется в необходимость инвестиций для поддержки и замены оборудования, а труд – в демографические ограничения, наблюдаемые глобально последние десятилетия, такой рост прекратится. Аналогично рост выпуска, вызванный продолжительной благоприятной экспортной конъюнктурой на мировых рынках, затухнет вместе с ней.
Если же рост связан с устойчивым повышением производительности (интенсивный долгосрочный рост), экономика оказывается в более выигрышном положении: при том же объеме ресурсов она способна стабильно производить больше без роста издержек и инфляционного давления. Поэтому для анализа устойчивости экономического роста важно смотреть не только на его темпы, но и на источники этого роста.
Эти рассуждения особенно важны для России. Российский экономический рост в последние три десятилетия нельзя назвать однородным – это была череда качественно разных сменяющих друг друга режимов. В среднем за 1996–2025 гг. темпы роста ВВП России были около 3% в год, но это среднее складывается из принципиально отличающихся периодов: быстрого восстановительного роста после провала в 1990-х (5–10% в год), заметного замедления после глобального финансового кризиса (в среднем около 2–3%), пандемийного провала (–2,7%), структурного шока 2022 г. (–1,4%), последующего ускорения в 2023–2024 гг. (4–5%). Все это привело к тому, что экономический рост в России был намного более волатильным, чем в среднем по миру.
Международный контекст делает вопрос поиска источников экономического роста еще острее. Развитые экономики давно столкнулись со стагнацией производительности и спадом демографии, а крупнейшие развивающиеся – с риском застрять в ловушке среднего дохода после исчерпания демографического импульса. Для понимания и прогнозирования этих процессов необходимо смотреть на текущие темпы роста ВВП в разрезе факторов производства. […]
Подробности. Фото: изображение от freepik на Magnific (ИИ-генерация). Иллюстрация: сайт «Эконс: экономический разговор».
«Эконс», 14.08.2026:
«Волчицы с Уолл-стрит»: как женщины бросили вызов финансовому олимпу
В 1960-х годах, когда женское движение набирало силу, безраздельная мужская власть на Уолл-стрит пошатнулась. Историю женщин – первопроходцев мира капитала рассказывает историк Паулина Брен.
28 апреля 1943 года в 9:30 утра зал Нью-Йоркской фондовой биржи (NYSE) гремел свистом, выкриками и улюлюканьем. Так зал встречал восемнадцатилетнюю Хелен Ханзелин, приступившую в этот день к обязанностям телефонного клерка в фирме Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Beane. Хелен стала первой женщиной за 151-летнюю историю биржи, появившейся в зале в часы торгов. Если, конечно, не принимать в расчет девушку-музыканта из оркестра, игравшего на новогоднем вечере три года назад, как язвительно уточнила The New York Times.
Первая женщина-брокер на NYSE. Первая женщина в Гарвардской школе бизнеса. Первая женщина, ставшая партнером крупной фирмы на Уолл-стрит. Их портреты – вместе с портретами первых женщин-аналитиков, инвесторов и топ-менеджеров, рискнувших бросить вызов бескомпромиссно мужскому царству Уолл-стрит, – рисует историк Паулина Брен в книге «Волчицы с Уолл-стрит. Нерассказанная история женщин, которые хотели зарабатывать очень много денег».
«Тебе здесь не место!» – шепчет один из тех, кто находился на вершине биржевой иерархии, Элис Ярхо – первой женщине, получившей право постоянно торговать в зале NYSE. Несколько лет спустя Ярхо, ушедшая с биржи, уже возглавляет подразделение из 200 человек в Shearson American Express. Еще несколько лет – и сотрудники Lehman Brothers Kuhn Loeb, с которой объединяется ее фирма, объявляют ей бойкот. Мужчины пригрозили увольнением, если их заставят подчиняться Элис Ярхо.
«Волчицы с Уолл-стрит» написаны почти как киносценарий, но, похоже, у этого фильма пока нет хеппи-энда. «В 2022 году женщины составляли лишь 12% среди управляющих директоров и 16% руководителей и партнеров в частных инвестиционных компаниях. Менее одной десятой членов инвестиционных комитетов, где принимаются решения о прямых вложениях, занимают женщины. То есть женский взгляд обычно игнорируют при выработке стратегий, определяющих долгосрочное будущее для всех нас», – подводит итоги автор в заключительной главе.
«Эконс» публикует отрывок из книги «Волчицы с Уолл-стрит», которая недавно вышла в переводе на русский язык в издательстве «КоЛибри». Отрывок рассказывает о Мюриэл «Мики» Сиберт – легендарной финансистке, первой из женщин получившей место на NYSE. […]
Подробности. Фото: изображение от freepik на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Ростислав Капелюшников, 18.08.2026:
Риски внедрения ИИ для занятости в России
Примерно треть занятых в России сталкивается со значимым риском потенциального влияния ИИ на их рабочие задачи. Но полная автоматизация из-за перехода всех функций от человека к ИИ грозит лишь менее 1% рабочих мест.
Искусственный интеллект (ИИ) стал одной из наиболее значимых технологий последних лет, способной существенно изменить экономику и рынок труда. Но как именно он это делает и еще сделает, остается предметом дискуссий (1, 2). С одной стороны, ожидается, что ИИ ускорит рост производительности за счет автоматизации рутинных операций и расширения возможностей работников. С другой, существуют опасения, что как новая форма автоматизации ИИ способен вытеснить людей из производства и породить тем самым беспрецедентно высокую безработицу, падение уровня жизни у значительной части населения и резкое углубление неравенства.
И если предыдущие волны технологического прогресса затрагивали в основном работников низкой или средней квалификации, то технология ИИ, как ожидается, может привести к вымыванию с рынка труда работников наиболее квалифицированных групп. Именно этими опасениями и продиктованы алармистские прогнозы относительно грядущей катастрофы занятости из-за быстрого распространения ИИ. Наш анализ позволяет сделать вывод, что применительно к российскому рынку труда подобные предсказания малооправданны. […]
Зона риска на российском рынке труда
Для всех занятых в России индекс подверженности различных профессий риску внедрения ИИ составил 0,3, то есть около трети всех профессиональных задач на российском рынке труда теоретически поддаются выполнению с помощью ИИ. Для социально-демографических групп мужчин и женщин, а также жителей города и села различия оказываются не слишком велики.
Зато риск заметно растет с повышением уровня образования: обладатели дипломов вузов и ссузов намного превосходят в этом отношении тех, у кого такое образование отсутствует. Контраст между работниками с высшим и неполным средним образованием достигает 0,37 против 0,2. Среди профессиональных групп «лидируют» беловоротничковые офисные служащие – примерно каждый второй из них сталкивается с угрозой лишения работы или в лучшем случае радикальной трансформации функционала.
Впрочем, на офисных служащих приходится менее 3% всех занятых в российской экономике, поэтому даже при самом негативном сценарии масштаб последствий должен быть ограниченным. Хотя некоторые исследователи считают, что оценка доли офисных служащих в общей численности занятых, которая следует из данных ОРС, может быть занижена, так как во всех развитых странах она намного выше. Тогда вызовы от внедрения ИИ для российского рынка труда могут оказаться серьезнее. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Том Дэвидсон, Бэзил Халперин, Томас Хоулден, Антон Коринек, 20.08.2026:
Развитие ИИ и условия взрывного роста
Вопрос о взрывном росте ИИ больше нельзя считать научной фантастикой – он стал вопросом параметров. Условия для взрывного роста требуют меньшего, чем может показаться: автоматизации всего 13% задач во всех секторах экономики.
Если передовые модели искусственного интеллекта (ИИ) можно будет использовать для разработки моделей следующих версий, это может привести к «интеллектуальному взрыву». Ведущие разработчики ИИ – Anthropic и OpenAI – уже открыто заявили, что планируют использовать свои модели ИИ для разработки следующих поколений моделей, запустив процесс «рекурсивного самосовершенствования»: способные модели будут создавать еще более способные модели. Если такое изобилие интеллектуальных возможностей будет внедрено в экономику, оно может дать колоссальный толчок как технологическому прогрессу за пределами сферы ИИ, так и производству товаров и услуг в целом.
Сама по себе концепция «интеллектуального взрыва» не нова. В 1966 г. математик Ирвинг Джон Гуд писал: «Сверхинтеллектуальная машина могла бы проектировать еще более совершенные машины; тогда, несомненно, произошел бы «интеллектуальный взрыв», и человеческий интеллект остался бы далеко позади». Однако, несмотря на значительные экономические последствия этого процесса, экономисты не спешили всерьез рассматривать такую возможность.
Нобелевский лауреат Филипп Агийон с коллегами описали простую экономическую модель для пересмотра утверждения Гуда. Предположим, что возможности машины растут со скоростью, зависящей от того, сколько возможностей она уже накопила, при этом отдача от масштаба от этого процесса определяется одним параметром. Если отдача убывающая, то каждое следующее увеличение возможностей дается труднее предыдущего и рост сходит на нет. Если же отдача возрастающая, то возможности стремятся к бесконечности за конечное время – происходит «интеллектуальный взрыв».
На практике этот параметр может отражать действие нескольких противоборствующих сил. Если найти идеи становится все труднее, это приводит к убывающей отдаче. Однако достаточно мощная машина может проводить исследования, улучшающие ее возможности, и тем самым действовать в противоположном направлении, потенциально достаточно сильно, чтобы переломить баланс сил. Таким образом, произойдет ли взрыв, зависит от того, какая сила победит: сила убывающей отдачи или сила рекурсивного самосовершенствования.
В последние годы в области ИИ произошли значительные изменения, которые позволяют получить более полное представление об «интеллектуальном взрыве», чем простые вычисления Агийона с коллегами. В частности, «законы масштабирования» предполагают, что увеличение вычислительных мощностей, используемых для обучения моделей, приводит к предсказуемому улучшению возможностей ИИ. Экстраполируя эти закономерности, разработчики ИИ значительно увеличили инвестиции в чипы для ИИ, при этом с 2022 г. общий объем вычислительных мощностей удваивался каждые семь месяцев.
Это увеличение инвестиций происходило на фоне предсказуемого технологического прогресса возможностей этих чипов за последние 60 лет согласно «закону Мура», означая, что большую вычислительную мощность можно приобрести за меньшие деньги («закон Мура» – эмпирическое наблюдение основателя Intel Гордона Мура в 1960-х гг., что количество транзисторов на микросхеме удваивается каждые два года при сохранении или снижении их стоимости, то есть компьютеры становятся все мощнее и все дешевле. – Прим. «Эконс»).
Прогресс в разработке алгоритмов также способствовал развитию возможностей ИИ. В результате объем вычислительных мощностей, необходимый для достижения определенного уровня производительности модели, снижался примерно на две трети ежегодно с 2012 г. Исходя из этих тенденций, экономические модели развития ИИ должны учитывать рост, как вычислительных мощностей, так и программного обеспечения, а также исследовательские усилия и инвестиции, определяющие стоимость вычислительных мощностей и прогресс в разработке алгоритмов. В недавней работе мы сформулировали концептуальную основу для понимания трансформационного потенциала ИИ в будущем, показав, как эта технология может создавать новые петли обратной связи в экономике. […]
Подробности. Иллюстрации: изображения от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Ольга Кувшинова, 25.08.2026:
«Усталость от инфляции»: как вчерашние цены влияют на сегодняшнюю экономику
Когда инфляция возвращается к целевым значениям, уровень цен, возросший в период ее ускорения, так и остается высоким. Именно этот накопленный груз определяет пониженные потребительские настроения еще долгое время после нормализации темпа инфляции, сдерживая экономический рост.
Индекс потребительских цен как показатель инфляции – важнейший макроэкономический индикатор, влияющий и на финансовый, и на реальный сектор экономики. Однако большинство людей, как свидетельствуют опросы, не отслеживают и не могут вспомнить текущий уровень инфляции (1; 2). Домохозяйства оперируют скорее не числом, а ощущением: насколько совокупный объем расходов на те же продукты, аренду или коммунальные платежи стал больше, чем год или два назад. Это бремя растущих затрат особенно ощутимо для домохозяйств с ограниченными финансовыми резервами, для тех, кто живет «от зарплаты до зарплаты». Ответ на вопрос о том, почему люди не любят инфляцию, тривиален: потому что из-за нее их покупательная способность снижается быстрее, чем растут зарплаты.
Снижение инфляции не ведет автоматически к финансовому облегчению: домохозяйства вынуждены покупать продукты, оплачивать жилье, коммунальные услуги, транспорт и другие товары первой необходимости по более высоким ценам, возросшим в период ускорения инфляции. Для людей важен не только темп роста, но и уровень цен – а он, как правило, всегда остается повышенным после ускорения инфляции, поддерживая ощущение, что все резко подорожало, даже когда темпы инфляции вернулись к норме.
Это ощущение «все стало дорого» и то, как долго оно сохраняется после возвращения инфляции к целевому уровню центробанка, можно измерить, показывает в своем исследовании профессор финансов Университета Колорадо в Денвере Йосеф Бонапарт. Он построил «индекс инфляционной усталости» (Inflation Fatigue Index, IFI) – или, скорее, индекс инфляционного бремени, поскольку имеется в виду не психологическая или физическая усталость, а накопленный избыточный рост цен.
Полученный индекс имеет статистически значимую обратную связь с индексом потребительских настроений Мичиганского университета, который строится на данных знаменитого опроса потребителей и служит одним из ключевых экономических индикаторов США, ежемесячно измеряющим уровень уверенности домохозяйств в стабильности экономики, личных финансов и готовности тратить. Такая связь как раз объясняет, почему даже после нормализации темпов инфляции потребительская уверенность еще долгие месяцы и даже годы может оставаться подавленной.
В большинстве стран конечное потребление домохозяйств – главный компонент ВВП, формирующий от половины и более всей экономики (например, в США порядка 67%, в России – порядка 50%, .xls). Низкая уверенность потребителей при стабилизации инфляции означает пониженный спрос, что становится тормозом для экономического роста. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от upklyak на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Александра Глазова, 27.08.2026:
Детали имеют значение: как навыки работников влияют на восстановление экономики
Макроэкономические прогнозы часто предполагают, что безработица в результате экономических шоков – временная: занятость и выпуск восстанавливаются. Но реальность сложнее: потеря навыков и их несоответствие при смене работниками отрасли могут надолго затормозить восстановление.
Рынок труда долгое время изучался обособленно от других макроэкономических показателей. Это создало некоторый парадокс в современной экономической литературе: с одной стороны, мы довольно много знаем о процессах внутри рынка труда – как происходит наем сотрудников, как устанавливаются зарплаты, что происходит с навыками сотрудников во время безработицы, как устроен процесс адаптации новых сотрудников и многое другое. С другой стороны, наши знания о том, как специфические процессы на этом рынке влияют на другие макроэкономические показатели – например, ВВП или инфляцию, – весьма ограничены.
В больших макроэкономических моделях – DSGE-моделях, – которые обычно используются для поддержки принятия решений в центральных банках и министерствах по всему миру, рынок труда обычно состоит из среднестатистического работника и среднестатистического работодателя. Работник выполняет для работодателя некоторую работу и получает за это зарплату. Но из своего опыта мы понимаем, что на самом деле рынок труда устроен гораздо сложнее.
Мое новое исследование показало, что реалии рынка труда с его отраслевыми требованиями к навыкам, профессиональной мобильностью, эффектом потери компетенций во время безработицы способны оказывать долгосрочное негативное влияние на экономику. Игнорирование этих механизмов ведет к систематической недооценке последствий экономических кризисов. Учет отраслевых компетенций меняет прогнозы восстановления экономики. А также показывает, что целенаправленные программы переобучения могут восстановление ускорить. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от rawpixel.com на Magnific.
«Эконс», Франческо Д’Акунто, Майкл Вебер, 28.08.2026:
Ошибка прогноза: когда больше информации означает меньше точности
Люди выбирают не только то, какое количество информации об экономике им необходимо, но и источники этой информации – локальные, такие как чеки из магазинов, или репрезентативные, такие как официальная статистика. Этот выбор влияет на точность экономических ожиданий.
Стандартные модели предполагают, что чем у людей больше информации, тем точнее их экономические прогнозы и ожидания, формируемые на основе этих прогнозов. Но что, если информация, с которой люди постоянно сталкиваются, как раз и делает их прогнозы менее точными?
В новой работе мы впервые приводим глобальные данные того, как потребители формируют макроэкономические представления и ожидания. Уникальные глобальные данные опроса 46 285 потребителей в 47 странах, на которые приходится 90% мирового ВВП, выявляют универсальные закономерности в формировании макроэкономических убеждений: большинство потребителей полагаются на яркие, лично значимые локальные сигналы – от походов за покупками и счетов за коммунальные услуги до разговоров с семьей и друзьями.
Локальные сигналы нерепрезентативны и могут совершенно не отражать состояние экономики в целом. В этом случае, чем больше информации, тем менее точными и более предвзятыми становятся убеждения. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от DilokaStudio на Magnific.